Солист Большого театра рассказал о работе на внешнюю разведку


Свой орден Кауфман получил по совокупности — и как разведчик, и как танцор.

Семен Кауфман: "Я подавал два рапорта на имя Андропова с просьбой перевести меня в КГБ"

Представить солиста Большого театра в роли Штирлица сложно, почти невозможно. Танцор — это ведь, простите, ноги, а разведчик — мозг. Да и разве может быть что-то общего у балета с разведкой? Как может быть связано плие с паролями и явками?

Семен Кауфман доказал, что может. После выступлений на сцене с великой балериной Майей Плисецкой он выполнял задания Центра в сфере внешней разведки и контрразведки. И балет для него был лучшей «крышей». Танцовщик уникальной судьбы помогал диссидентам и даже предотвращал теракты.

Как совмещать несовместимое, какие шпионские страсти бушуют в Большом театре — Кауфман рассказал в эксклюзивном интервью обозревателю «МК».

«Майю Плисецкую я называл Майечкой»

— Семен Иосифович, вы, наверное, с детства грезили Большим театром?

— Я никогда не мечтал быть артистом. Отец — полярник, офицер. Он хорошо знал Папанина (одного из первых Героев Советского Союза) и вообще всех папанинцев, потому как работал в Главсевморпути, а жили мы в Доме полярников. Слова «хореография» я вообще не слышал и понятия не имел, что это такое.

Я был уверен, что окончу школу, поеду в Ленинград в арктическое училище и там поступлю либо на летчика, либо на штурмана полярной авиации. Одним словом — мечтал о погонах. И вдруг — балет…

— И как это случилось?

— У соседки была подруга, которая работала в Большом театре. Она меня порекомендовала. Попросила отца: «Давайте попробуем его». И попробовали. Меня отвели в балетное училище при Большом театре. Предполагалось, что это условно на один год, а оказалось — на 35 лет… Солистом стал с 60-го года, в самый лучший период, когда рядом работали Уланова, Плисецкая, Стручкова, Васильев, Максимов, Лавровский… Моим педагогом был Мессерер — дядя Майи Плисецкой.

— С Майей Плисецкой в одних спектаклях танцевали?

— Ну конечно же! Мне посчастливилось принимать участие в спектаклях, где она танцевала главные партии. Это и «Конек-горбунок», и «Лебединое озеро», и «Спартак»… Знаете, я ведь еще когда был учеником первого класса балетного училища — увидел ее на сцене в «Дон Кихоте». Я там играл маленькую роль поваренка. Помню, как я шел с подносом и, кроме Плисецкой, ничего не видел и не слышал. Был как завороженный. С Майи и началась моя настоящая любовь к балету. Тогда я подумать не мог, что спустя много лет буду танцевать с ней в специально поставленном для нее балете «Кармен-сюита» и объеду с ним полмира!

— Как она к вам относилась, ведь вам приходилось общаться и в неофициальной обстановке, на тех же гастролях?

— Очень тепло. Вот у меня хранится ее фотоальбом с дарственной надписью: «Сенечке Кауфману с самыми теплыми чувствами». Майя была проста в общении, она одинаково искренне откликалась как на проявление внимания высокопоставленных особ, так и самых обычных зрителей или артистов. Вот почему все ее обожали! А еще она умела радоваться, как ребенок, подаркам. Помню, она как-то пригласила меня в номер, чтобы показать букет черных тюльпанов: специально для нее их вырастил в своей резиденции на острове лидер Югославии Броз Тито.

Одним словом, театральная карьера у меня хорошо сложилась: я станцевал более 50 афишных партий на сцене, проехал более 30 стран мира с театром. А когда вышел на творческую пенсию, перешел работать в Министерство культуры СССР, в Госконцерт. Там проработал 6 лет, потом ушел — так сложились обстоятельства. И в результате, совершенно неожиданно для меня, опять вернулся в Большой театр и стал заместителем генерального директора! В ту пору его возглавлял Володя Васильев, с которым мы вместе учились — он был старше меня на два выпуска.

Из 35 лет в Большом театре ровно 20 я работал на внешнюю разведку…

Завтрак у Макмиллана

— Ваша «вторая» жизнь началась с какого момента?

— Шел 1962 год. В то время было правило: сначала артисты выезжали в соцстраны и только потом — в капстраны. Я благополучно съездил в свою первую польскую поездку, вернулся в Москву. Предстояли гастроли в Соединенных Штатах Америки. Я уже был в составе труппы, выезжающей на эти гастроли, и не просто артистом: у меня были две сольные партии — испанский в «Лебедином» и болеро в «Дон Кихоте». Но меня за три дня до отъезда сняли! Художественный руководитель театра Лавровский (был такой выдающийся балетмейстер) сказал: «Америка — это вообще неинтересно. А на будущий год предстоит поездка в Лондон — вот это другое дело, тем более что поедешь с женой. И это будет вторая поездка в Англию Большого театра». К сведению, Большой театр впервые за рубеж выехал в 1956-м году, и это была Англия. В том же году англичане использовали выражение «Большой балет» — и появилось название «Большой балет».

Ну куда деваться? Приехал домой расстроенный, жене рассказал (я в то время только женился, жена была балериной и тоже должна была ехать), она в шоке…

На будущий год — гастроли в Англии, я опять в списках. Но жену не взяли — поехал один. Потом уже понял: меня, видимо, так «проверяли на вшивость»: как он себя вести будет? Станет ли что-то требовать, выступать?.. Я среагировал на это без всяких эмоций — по крайней мере, внешних. Внутри, конечно, я переживал. Ну неприятно было!

Мы приехали в Лондон. Уланова уже не танцевала, она была репетитором. Танцевали Плисецкая, Стручкова, Васильев. Открывали гастроли «Лебединым озером»; как обычно, я танцевал испанский. Успех был, прошу прощения за нескромность, грандиозный. Вообще этот номер всегда пользуется успехом.

Мы знали, что по окончании спектакля будет большой прием в Ковент Гарден, но на него приглашены были только наши народные артисты. Мой партнер сказал: «Сейчас мы с тобой переоденемся, и я тебе покажу ночной Лондон, пивка попьем…» Вдруг вбегает переводчица и говорит: «Семен, срочно одевайтесь, Лавровский ждет вас наверху в зале приемов». Я говорю: «А Толя, мой партнер?» — «Нет, нет, только вас». Мне было очень неудобно. Надеть было нечего: я только приехал и ничего не успел купить. Ну, в чем был, быстро поднялся наверх…

Помню длинный коридор, стол в конце, во главе стола стоит высокий, красивый, импозантный немолодой человек, рядом с ним — Лавровский, Стручкова, Плисецкая, Михаил Чулакин (наш директор театра) и сопровождающий (всегда с театром ездил «представитель Министерства культуры» — это был товарищ с погонами). Я подхожу и понимаю, что импозантный немолодой мужчина — это «всего-навсего» премьер-министр Великобритании Макмиллан.

Меня подводят к Макмиллану, он мне говорит какие-то слова (я в то время по-английски ни в зуб ногой абсолютно), переводчица мне это переводит. Все улыбаются. Макмиллан говорит, что приглашает меня завтра на завтрак в резиденцию. Я смотрю на Лавровского, Лавровский смотрит на меня, затем перевожу взгляд на сопровождающего — в общем, как у Маяковского: «Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, а сыщик — на жандарма». Лавровский говорит: «Поезжай».

Я и тогда, и сейчас не могу понять, как он на это решился. Потом выяснилось, что помимо того, что я понравился персонально Макмиллану и его супруге, оказалось, что я похож то ли на их сына, то ли на внука, который учится в Итон-колледже, и меня хотят познакомить с ним.

Утром за мной пришла машина, я поехал туда, позавтракал… Чувствовал себя дискомфортно невероятно. Потому что прекрасно понимал, что для меня ничем хорошим это дело не закончится.

На следующий день вышли газеты с блестящей рецензией на спектакль. И там было написано, что меня пригласил Макмиллан. Буквально со следующего дня меня начали крепко опекать. И наши спецслужбы, и английские. Связано это было, конечно, с тем, что накануне, в 1961 году, ведущий артист Мариинки Рудольф Нуриев остался во Франции и стал первым советским невозвращенцем (заочно его обвинили в измене Родине и приговорили к 7 годам тюрьмы. — Прим. авт.). Подумали, что, может быть, останется и этот.

— Теперь уже в Британии...

— Да. Как только мне задавали какой-то вопрос, сопровождающий брал меня за руку, начинал отвечать за меня. Положение мое было наиглупейшее. Приходил в гостиницу и плакал. Я тогда решил для себя: это моя первая и последняя поездка.

Через несколько дней не выдержал, подошел к сопровождающему и сказал: «Нам надо с вами поговорить». — «Давай поговорим». — «Вы знаете, создается впечатление, что и я, и, простите, вы находимся в глупом положении. Я вам торжественно обещаю: я не собираюсь оставаться — у меня дома пожилые родители, у меня молодая жена. И вообще, я Родину люблю». Он меня внимательно выслушал и сказал: «Ну что ж, спасибо тебе за этот разговор».

Я вернулся благополучно домой, решив, что отъездился.

На сцене Большого театра.

Связной в Мюнхене

— По закону жанра, к вам после всего этого должны были подойти «люди в черном» и предложить поработать на родину?..

— Расскажу, как было в действительности. Проходит какое-то время, встречаю около театра сопровождающего, который с нами был в Лондоне. «Как дела? Как жизнь?» — «Ничего, нормально. Готовлю новые партии…» — «Хочу тебя поздравить. Ты с женой через некоторое время едешь в потрясающую поездку: Австрия, Италия, Швейцария, Германия, три с половиной месяца». — «Я первый раз об этом слышу». — «Правильно, потому что я первый тебе об этом говорю».

За несколько дней до поездки около театра случайно, как рояль в кустах, возник куратор театра: «Ты знаешь, у нас к тебе будет просьба. Надо будет в Мюнхене встретиться кое с кем, передать письмо». — «Почему вы меня выбрали для этого?» Он мне начал произносить разные пафосные слова. «Ну хорошо, — отвечаю. — Но единственная к тебе просьба: никто об этом не должен знать, и письмо это спрячь так, чтобы никто не нашел».

Взял я это письмо. Когда были уже в Мюнхене, я позвонил по тому телефону, который получил, мне сказали, куда нужно подъехать. Я приехал, передал письмо адресатам, посидели, поговорили. Сказать, что я себя очень комфортно чувствовал, — не могу. Короче говоря, я быстро закончил эту беседу…

— На русском языке беседовали?

— Да, там было несколько человек. Спрашивали: «Как Москва живет? Что читаете? Что продается в Москве?» Такие ни к чему не обязывающие вопросы. Тут надо сказать, снова прошу прощения за нескромность, что я читающий человек был и достаточно политически подкованный. Отец как-то с детства меня приучил к «Пионерской правде», а потом я начал читать все остальное. Вашу газету читаю всю жизнь. Вот жена не даст соврать: у меня в шесть утра начинается день с того, что я листаю «Московский комсомолец», «Известия» — и так всю жизнь, без этого уже не могу. А тогда я еще много читал литературы всякой разной, в том числе — которую нельзя было читать…

Короче говоря, приехал в Москву, позвонил куратору, говорю ему: «То, что вы просили, я все сделал». — «Мы знаем. Надо бы встретиться. На Пушкинской, возле памятника».

Приезжаю — там куратор, рядом с ним — мужчина, немолодой, солидный. Познакомились. Мы пошли на конспиративную квартиру. Пока «куратор» ставил кофе, мне этот товарищ (я его называю «Павел Петрович», настоящее его имя было другим, конечно, и он оказался генералом) говорит: «Расскажите немного о себе». Я рассказал, кто родители и так далее. Заходит куратор, приносит поднос, на нем — коньяк, все как полагается, и говорит: «Ну что, Семен, завалил ты всю немецкую резидентуру». Я чуть со стула не упал. Павел Петрович успокоил: «Он просто неудачно пошутил. Мы знаем, что вы передали письмо, уже есть ответ, спасибо вам большое». И вдруг добавляет: «Вы знаете, мы за вами очень давно наблюдаем, еще с училища. А как вы смотрите на то, чтобы поработать вместе с нами?» Я как-то сразу обратил внимание на то, что он сказал не «посотрудничать», а «поработать».

Я, человек достаточно эмоциональный в те времена, тут же выпалил ему: «Павел Петрович, если вы хотите, чтоб я стал стукачом в Большом театре, я не буду. Вплоть до того, что просто уйду из театра». Он улыбнулся: «Семен — вас можно так называть?.. Вы знаете, у нас стукачей в Большом театре столько, что еще один нам не нужен. Поэтому мы вас рассматриваем в совершенно другом качестве». И обрисовал мне ту сферу деятельности, в которой я в последующие 20 лет своей жизни и проработал.

«Павел Петрович, вы не сочтите меня легкомысленным, но мне не нужно время для обдумывания. Я согласен», — таким был мой ответ. Я понимал, что мне предлагают заниматься не просто мужской работой, а работой по обеспечению безопасности нашей Родины.

— То, о чем вы мечтали тогда еще, в юности?

— Да. Я ведь смотрел «Подвиг разведчика», любил фильмы про разведчиков… Я дал согласие — и никогда об этом не пожалел. Никто мне никаких бумаг о согласии не дал подписать ни в этот день, ни за все 20 лет. Вся работа сложилась на добрых профессиональных и человеческих взаимоотношениях.

Так я начал заниматься проблемами сначала контрразведки по линии политики и идеологии здесь, дома, и начал выезжать за рубеж, получая задания по работе за границей.

— И что это были за задания?

— Это было связано с диссидентским движением, которое было и которое очень подпитывалось с Запада: и в писательской среде, и в художественной среде, вообще в области культуры. В мою задачу входило наведение контактов за границей с русскоязычными изданиями, с русскоязычными СМИ — это и «Голос Америки», и «Свободная Европа», и «Посев», «ИМКА пресс», «Континент», «Культура»… Я работал в основном в двух странах — Франции и Америке. Отдельные задания выполнял и в других…

Мой куратор всегда говорил: «Твоя основная задача — не играть в шпиона. У тебя есть огромное преимущество перед теми, кто работает по этой линии в посольствах: их все знают. А вот то, что артист балета занимается разведкой, — это мало кому может прийти в голову». Действительно, всеобщее понимание «артист балета» — это ноги, мозги там отсутствуют по определению. Если говорить на профессиональном языке — балет был «крышей» замечательной. Плюс мне очень помогала жена.

— Она знала о вашей «второй профессии»?

— Поначалу — нет. Но интуитивно чувствовала, что я занимаюсь не совсем тем, чем все танцовщики. Но вопросы не задавала, а я ее, бывало, просил: «Сейчас поедем в гости — ты уж, пожалуйста, попробуй обаять…»

«Мои рапорта ложились на стол Андропову»

— Задания становились с каждым годом все сложнее?

— От контрразведки перешло уже в разведку. И, к моему счастью, складывалось так, что результаты всегда были. И были они настолько серьезными, что мне говорили: мои рапорта ложились на стол председателю КГБ СССР Юрию Андропову. Я не стеснялся и не просто писал, к примеру, «встретился с Евочкой Меркачевой», а пытался еще давать некие аналитические объяснения: что, чего, как. И вот это, видимо, заинтересовало.

Мне представлялась работа с диссидентами н